Случчанину Михаилу Тычине было 14 лет, когда началась война. В то лето он пас лошадей в родной деревне в Весейском сельсовете, чтобы подзаработать и поехать в техникум. Через годы, уже будучи опытным журналистом, 36-летний Михаил написал дневник от лица себя прошлого, того мальчишки-пастуха.

Во всех подробностях он рассказал, как в наш край приходила страшная беда, масштабы которой сперва никто не мог и представить себе. Он без утайки вспомнил, как простые люди мародёрствовали, как многие поначалу не боялись «чистых красивых» немцев, как бежали на восток деморализованные красноармейцы.

Реклама

Дневник Михаила Адамовича «Кур’еру» передала его дочь Галина Ванкевич. Мы публикуем часть из него, где описываются первые десять дней войны.

22 июня 1941 года 

5 часов утра. Мать будит меня, чтобы я гнал лошадей на пастбище. Хочется спать. Наскоро моюсь и иду к конюшне. День солнечный, тёплый. Табун у меня небольшой — штук двадцать пять лошадей. Мне пишут трудодень с четвертью в день. За лето подработаю, а осенью думаю идти учиться в Бобруйский автотехникум. Документы уже собрал.

Часов в 9 утра в сторону Слуцка проплыла девятка «СБ». Спустя минут 15 — ещё девятка. Потом одна за другой звенят в воздухе эскадрильи серебристых двухмоторных бомбардировщиков. Летят медленно, видно сразу — с нагрузкой. Но я ещё ничего не знаю. В 12 дня меня подменил брат. Завтракаю и время от времени выбегаю на двор — небо гудит от авиамоторов. Я насчитал 81 самолёт, который пролетел на запад. Туда же помчались чёрными точками тупорылые «И-16». Немного, штук шесть.

Война! О ней рассказывают пришедшие из Слуцка женщины. Мне радостно. Я в каком-то приподнятом возбуждении. Война в моём уме (14 лет!) представлялась так: наши войска идут победным маршем по Германии, о победах пишут газеты… Наверное, это будет интересное зрелище! Почему-то я тогда не замечал людских лиц, не прислушивался к вздохам и всхлипам женщин, не всматривался в мрачные и строгие лица мужчин.

После полудня самолёты стали возвращаться. Идут вразброс. Парами, тройками, но почти никто — девятками. Я снова считаю их, но останавливаюсь где-то на числе сорок.

Вечер. Похмурнело. На улицах группами стоят взрослые. Никто ничего не знает. В вечернем небе на запад пролетел самолёт. Он улетел на войну.

23 июня 1941 года

«“Вот твои большевики, драпают!”, — кричит бабушка». Дневник мальчика из-под Слуцка, который встретил войну в 14 лет
Михаил Тычина (слева), его родители и братья — жители деревни Борки Слуцкого района. Фото предоставила Галина Ванкевич

Утром говорят, что ночью немецкие самолёты стреляли из пулемётов, в Слуцке сбросили бомбы и уже убит парень. Я жалею, что проспал и ничего этого не видел. А небо опять бирюзовое, умытое, солнечное. Пахнут травы. Дышится легко. 

Я гоню лошадей за село. Меня зовут и посылают в Повстынь за отцом. Ему пришла повестка в армию. Отец работает шофёром. Бегу в Повстынь. Отец заводит полуторку, сажает призывников, и мы едем в Слуцк. Останавливаемся возле нашей хаты. Отец завтракает, наскоро прощается с мамой и садится за руль. Я рядом с ним.

В моём сердце пробуждается тревога. Нет, это не интересная игра, а война. В деревнях — толпы людей. Слёзы, говор, белые платки, суровые лица. И яркое солнце над миром. В небе тихо. Ни одного самолёта. Навстречу нам движутся колонны военных грузовиков. Все спешат на восток. Но почему-то пустые. Самолёт У-2 на поле. Я первый раз вижу так близко самолёт.

В городе отец ссаживает меня, прощается за руку, будто до завтра. Я и сейчас не могу понять его равнодушия. Ни слезинки на лице, ни вздоха, ни слова! «До свидания» — и всё. Мне было очень больно.

В магазине получаю хлеб. Хожу по забитым беженцами улицам. Много военных, гражданских. Высоко в небе летает серебристый самолёт. Люди косятся на него. Чей он? Кто его знает. Может, и немецкий. Мальчишки показывают нашим лётчикам, что собрались возле автомашины, осколок немецкой бомбы с серыми зазубренными краями. Те улыбаются.

Вечереет. Иду пешком домой. Над шоссе барражируют два «ишачка» (самолёты «И-16» — Прим. ред.). Они делают виражи, с воем проносятся над притихшими сёлами и полями. Красный диск солнца медленно катится за горизонт. В воздухе пахнет пылью, травами, бензином. Будто и нет войны. Вечером не иду спать. Решил откараулить всю ночь. Хочется увидеть и услышать, как будут лететь немецкие самолёты. Садимся на лавке возле Алеся Малевича. Я, Стёпа Барановский и ещё кто-то из мальчишек.

Напрягая слух, мы ловим ночные шорохи и звуки. Где-то безмятежно каркают лягушки, поскрипывают сверчки. Мы же ловим звук самолётов. Под утро где-то в сторону Минска прожужжал самолёт. Устав от дежурства, иду спать.

24 июня 1941 года

Этот день останется в памяти навсегда — яркий, солнечный день третьего дня войны. Я распрощался со своими иллюзиями о войне как интересной игре. Она впервые предстала в своём грозном и зловещем облике.

Утро тихое, ласковое. Солнце ещё за лесом, а я с лошадьми в лесу. Небо гудит, звенит, рокочет. Стаи наших самолётов идут и идут на запад. Их очень много, я просто перестал их считать. После полудня в звенящий ровный гул наших самолётов врывается надрывистый, с перерывами — чужой. Первые взрывы бомб в сторону Слуцка и Малой Сливки. Но я не вижу вражеских машин — мешает лес. И вдруг в сторону деревни Заградье слышен этот надрывистый гул — гу-гу-гу! Я всматриваюсь в небо и вижу чёрный силуэт двухмоторного самолёта с прямым, как крест, хвостовым стабилизатором. Он летит в сторону Слуцка и вдруг — бум-бум! Пыль, дым. Это километрах в трёх от леса.

Стучит телега. Мой двоюродный брат Толя едет с Уречья — возил туда молоко в бидонах. Он возбуждён, глаза напуганы. Рассказывает о только что виденной бомбёжке.

С запада над лесом проносятся два самолёта и вдали где-то слышен треск пулемётов. В 4 часа дня меня подменили. Обедаю. Небо в это время всё в рёве самолётов. Они летят почти беспрерывно. Никто ничего не делает. Все на улице. Тревожно, будто перед грозой. Я беру на спину маленького братишку Витю (ему три годика) и иду тоже на улицу. Вдруг в бок Слуцка — пах-пах-пах! Будто кто-то бьёт доской по огромному листу железа. Целый каскад взрывов.

Вслед за этим на горизонте вырисовывается 18 чёрных точек. Немцы! Это были «Не-111» — двубортные тихоходные бомбовозы. Они идут развёрнутым строем не выше 1,5 — 2 км. Разворачиваются. На улице паника. Женщины кричат на мальчишек, чтобы не галдели, будто там, в самолётах, услышат.

Чёрные самолёты уходят в сторону Малой Сливы. Вот от одного из них оторвались три чёрные капли и быстро устремились к земле. Мгновение — и три синих султана вырастают на горизонте. Мы смотрим на них с удивлением, страхом и любопытством. Ленг-ленг! — долетает до нашего слуха. Пыль в той стороне. И ещё двойной ленг-ленг! Ушли самолёты. Никто не сделал по ним ни единого выстрела. Где же наши тупорылые истребители? Это я сейчас так думаю. Тогда не думал. Был поражён грозными всплесками бомб и только.

До вечера по улице пересуды. В небе всё чаще пролетают «фашисты». Мы определяем их по прямым хвостам и жёлтым концам плоскостей. Летят даже поодиночке. Но и наших «СБ» ещё много идёт на запад. Пока никто не знает, где фронт. Ходят слухи, что где-то выбросили десант. Вечером гул стихает. Сплю спокойно. А где-то в это время гибли тысячи солдат.

25 июня 1941 года

Ветреный солнечный день. Тихо, будто и нет войны. За день пролетело не больше девяти наших самолётов. Я хожу за лошадьми, ложусь на свежую изумрудную траву и смотрю в небо, на пробегающие облака. От них веет таким миром и спокойствием, что о войне и не думаешь.

Но вот в небе возникает свистящий звук. Он нарастает, буравит воздух. Я вижу четыре белых самолётика с тонкими фюзеляжами и короткими обрубленными крыльями. Они летят быстро, быстрее, чем обычно я привык видеть. Что-то подозрительно в этом стремительном полёте на восток. «Мессера!» — думаю я. От скорости этих тонких ос мне делается жутковато, какая-то тревога закрадывается в мою детскую душу.

Четвёрка растаяла в голубой дымке, и опять мирно шелестят клёны над нашей улицей. 

Мой старший брат Толя ходил в Слуцк. Вечером рассказал о том, что в городе паника, люди грабят магазины, везде битое стекло. Поздно вечером в деревню прибежала с ребёнком на руках Шура Москвина. Она с мужем жила в Западной. Муж её — офицер Советской Армии. Плач. Рассказы об ужасах отступления, о бомбёжках, об убитых женщинах и детях. Постепенно я начинаю понимать, что такое война.

26 июня 1941 года

Прошло уже 23 года, но этот день помнится как вчерашний. Он вошёл в память настолько зримо, полно, потрясающе, что я постараюсь восстановить его во всех деталях. В этот день война достигла своего наивысшего накала. Враг имел успехи и быстро двигался на Восток. Этот день ворвался в тысячи и тысячи семей, которые не ждали бури, для кого всё это было так неожиданно и странно.

… Зной с самого утра. Парит. На рассвете бомбили Слуцк. Там ещё что-то горит и чёрный султан дыма затмевает небосвод. А самолёты гудят и гудят. Я уже их не считаю и не провожаю любопытным взглядом: «Наш или не наш?» 

Но мы, мальчишки, уже умеем определять немецкие самолёты. Концы крыльев жёлтые, на них чёрные паучьи кресты, гудят с перерывом — гу-гу-гу — значит «немец». Но ещё много и наших «СБ». Кстати, других типов наших самолётов я почему-то не видел, если не считать «УТ-2»…

Лошади мирно щипают траву среди ольшаника за кладбищем. Я там же выбрал себе наблюдательный пункт, у дороги. От моего взора не ускользает ни одна деталь. Вот едут на повозках еврейские семьи. Бедный скарб. Черноголовые детишки. Испуганные и растерянные взгляды взрослых.

Вот идут две женщины-беженки. Услышав рёв пролетающего самолёта, они падают ниц к берёзе и что-то бормочут. Мне смешно.

Часам к 12 дня потянулись группами и в одиночку наши бойцы. Усталые взгляды, пыльные, просоленные потом гимнастёрки. У всех — винтовки-трёхлинейки. Пыль. Зной. А они идут и идут. И всё на Талицу, в лес.

Я бегу на улицу. Возле бабушкиного дома я останавливаюсь от неожиданных звуков, долетающих со стороны Слуцка. Похоже, что бьют из пушки. Там уже встаёт чёрно-синяя стена дыма. Чувствуется приближение чего-то неотвратимого. «Вот твои большевики, драпают, а ты говорил, что мы сильнее всех!» — язвительно кричит мне в ухо бабушка. Я не пойму, чего в её словах больше: досады или язвительной радости от случившегося.

Я опять иду в конец деревни. Лошадей почему-то не бросаю. Война-войной, а я пастух и должен выполнять работу честно. Всё гуще цепь идущих на восток бойцов. Теперь ясно: это бегство, отступление. Кто-то бросает: «Немец уже в Слуцке».

На краю села останавливается группа красноармейцев. У молодого солдата-туркмена (или узбека) пуля разворотила кисть. Кровь запеклась большими комьями. Он стонет и второй рукой поддерживает раненую. Акушерка Надя Барановская делает солдатику перевязку. Он морщится от боли и тихо стонет. Первый увиденный мною раненый. «Возле Весеи спикировал и обстрелял, гад», — слышится скупой рассказ.

А в тёплом ласковом небе уже вовсю шмыгают «Юнкерсы 88» и «Мессера». Наших всё меньше и меньше. Вот на Набушевский аэродром пикируют «Мессеры-110». Чёрные двухмоторные машины с раздвоенным килем. Слышны взрывы и пулемётные очереди. Их авиация работает чётко, напористо. Если бы нам такую тогда!

По улице на лошади едет солдат. Он в шинели и каске. Оглядывается на небо, прячется под клёнами. В кустах два солдата прилегли, достали четвертинку, распили, закусывают консервой. «Всё равно нам труба, Ваня», — слышу их говор. 

Выхожу на дорогу. Отчётливо слышна пальба из пушек. Пожар в сторону Весеи. Там шныряют «Мессера» и «Юнкерсы», размеренно бьют пушки. И тут я всем нутром осознаю, что это конец моему детству, учёбе, незабываемым и волнующим школьным дням. Под грохот пушек я плачу, размазываю по лицу слёзы. Мои губы шепчут что-то прощальное, будто я расстаюсь с чем-то родным и очень близким. А в затянутом дымкой небе плывёт на запад серебристая девятка «СБ». Их звенящий гул ещё большей болью и жалостью отдаётся в моём сердце. Я готов разрыдаться. 

Но в это время страшный взрыв в сторону Уречья потряс всё вокруг. Там взметнулся чёрный столб дыма — взорвали нефтехранилище. Над деревней Талица Воздушный бой. Наш «И-16» сбит и чёрным факелом упал за лесом.

Идут солдаты. Мокрые. «Вброд переходили речку». Русский окающий говор. Кадровики. Угрюмые суровые лица. Я тогда многого не понимал, почему эти смелые ребята вынуждены были бежать.

Горящий Слуцк в июне 1941 года. Фото из архива Слуцкого краеведческого музея

Слуцк горит ярким пламенем. Вечером в ту сторону небо кроваво-красное. Тишина. Слышны выстрелы на шоссе и рёв самолётов. К нам на улицу медленно опадают листки пепла. Ветер пригнал его из Слуцка. А ведь это 15 километров. Какова же там сила огня!

Мы ловим пепельные странички, пытаемся прочитать буквы, но серые листки рассыпаются на мелкие песчинки, как и наша мирная жизнь.

27 июня 1941 года

Хмурое утро. Тишина. Только в сторону Варшавского шоссе слышны пулемётные очереди. Изредка пролетают немецкие самолёты. Наших не видно. В обед началась гроза. Чёрные громады туч закрыли горизонт, и казалось, что они пришли из Германии.

Часов в 15 дня вернулся отец. Он в гражданском, на чёрной кобыле. Говорит, его с группой мобилизованных отправили в Синявку за машинами. Но в пути дорогу перерезали немецкие танки. Вернулись. Возле Безверхович наблюдали, как наш самолёт атаковал колонну гитлеровцев. Сжёг две автоцистерны и ушёл невредимый.

«На 95 км в Слуцке немцы с пулемётами стоят», — говорит отец.

Пополудни в сторону деревни Калита слышалась частая стрельба. Ухали пушки, строчили пулемёты. Чёрные самолётики камнем падали вниз, скрывались за стеной леса и снова взмывали вверх. И так по несколько раз. Вслед за этим ухали взрывы.

Как стало известно, там был сильный бой. Немцы потеряли убитыми около ста человек, 2 танка, 8 автомашин. Но силы были неравны. Большие потери понесли и наши военные. Это был первый крупный бой на территории района.

К вечеру всё стихло. Ходил на торфопредприятие «Факел». Все разбежались. Накануне был фильм «Семеро смелых». Брошена аппаратура. Мальчишки разбросали ленты. Одну и я взял (потом разглядывал юную Тамару Макарову и поражался её красоте).

В синей дымке плывут «Не-111», почти касаясь верхушек деревьев. Чувствуется, что фронт ещё не далеко. Но уже ни для кого не секрет, что наши ушли. Что же будет дальше? Как жить? Никто не знает.

В лесу нашёл ручной пулемёт Дегтярёва. Прячу. Авось пригодится.

28 июня 1941 года 

Солнце. И звон «Мессершмиттов». Они идут стаями, сверкая на солнце своими тонкими, с жёлтыми ободками, фюзеляжами. Носы пригнуты. Скорость чертовская. За день в сторону Бобруйска прошло не меньше двухсот самолётов. 

Я лежу в кустах, сон смыкает глаза. Лошади, которых я продолжаю пасти, мирно щиплют траву. Будто и нет войны. А самолёты воют и воют: «Гу-гу-гу-гу». Наших нет. А так хочется увидеть краснозвёздные «Ястребы»!

29 июня 1941 года

Воскресенье. Не чувствуется выходной. Пасу лошадей. Тишина. Под вечер сажусь на велосипед и еду в Поповцы. Толпы людей. В чём дело? «Немцы приезжали на мотоциклах. Такие молодые, чистые да красивые», — говорит с каким-то восторгом одна молодая женщина. Любопытные лица, оживлённые разговоры. «Он подошёл к Вале, снял с головы платок и — себе в карман. Вот уж покажет своей немке», — весело говорит молодая колхозница, как о каком-либо пустяшном факте. О грабеже — и ни капли обиды. До чего благодушен народ!

Немцев не застал. Еду в Мелешки. Вот и школа. Болью сжалось сердце при виде знакомых берёз и широких окон. Прощай школа! Прощай детство! Хочется плакать. Далеко в конце улицы виден мотоцикл и серые фигурки. Немцы! Но для колхозников они не враги, а скорее интересные экспонаты, «заморское чудо».

30 июня 1941 года

Отец запряг кобылу трофейную, и мы с ним и с мамой поехали в Слуцк. У нас нет ни хлеба, ни картошки, а там, говорят, люди разбирают склады, пока немцы не выставили охраны.

Возле Берёзовки в ямах вижу трёх или четырёх немцев с пулемётом. Дозор! Улыбаются. Лица не враждебные. Даже и не остановили нас. Сворачиваем на поплав и едем узенькой дорожкой. В кустах мотоцикл и отдыхающие фрицы. Их здесь человек 20. Упитанные рожи, засученные рукава, чистые, выбритые. Эти в боях ещё, видно, не были. А на шоссе, что в четырёх километрах, беспрерывно бегут автомашины. От Огородников сворачиваем на шоссе. Навстречу идут наши люди с военной амуницией: кто с хомутом, кто с вожжами, а кто тащит мешок обмундирования. Низко плывут огромные чёрные трёхмоторные «Ю-52». Их рёв звучит победно. Город тает в синей дымке. Там уже враг. 

На шоссе рыскает на мотоцикле немец в сером плаще и серой каске. Его лицо сурово и непроницаемо. Где-то слышна стрельба. Группа колхозников осаждает склад. Второй немец грозит пистолетом. Мы взяли мешок пшена и мешок муки и поехали. После обеда отец потащил меня на Уречье. Немцев там ещё нет. Только два «Мессершмитта» барражируют над опустевшим местечком. Они то пикируют с рёвом до самой земли, и тогда видны красные лица лётчиков, то взмывают вверх и, прорезав тучу дыма от подожжённого нефтехранилища, вновь с воем устремляются к земле.

Захожу в магазин. Много людей. Берут что кому не лень. По полу разлито вино. Беру несколько пачек печенья, конфет, папирос и иду домой. В лесу встречаю своего двоюродного брата Анатоля. Он показывает мне винтовку и патроны. Заходим в лес и по разу палим в дерево. Нас настигает мой отец. Улыбается. А я думал, что нарвёт уши.

1 июля 1941 года

Целыми стаями плывут над деревней «Ю-52». Яркое солнце. Всё дышит летом и зноем. В лесу нашли пять винтовок, в том числе одну десятизарядную. Стреляем. Хорошо бьёт. Летит «Ю-52». Прячемся в жите. Днём в деревню заехала немецкая машина. «Где, пан, фронт?» — спрашивает мой дедушка. «Смоленск, Рославль. Через четыре дня будем пить чай в Москве», — отвечает самодовольно немец. Все вздыхают. Где сейчас этот фриц? Скорее всего, он напился болотной жижи в лесах Подмосковья.

Всех удивляет хорошая экипировка солдат, машин. Всё сделано добротно. Видно, что к войне готовились давно.