Алеся Некрашевич, мама полуторагодовалой Есении, умершей в Слуцкой ЦРБ утром 24 февраля, рассказала «Кур’еру» в подробностях, что случилось. Родители малышки ищут подходящего адвоката и собираются писать заявление в прокуратуру с жалобой на действия слуцких врачей.

Алеся много часов в больнице видела, как её маленькая дочка умирает в мучениях. Она ощущала, как её ребёнок холодеет, видела, что у дочки синяя кожа, что она не может встать с постели, слышала, как малышка кричит…

Реклама

«Просила капельницу. Но они решили не спешить»

«Мы поступали в больницу с температурой 39,2, — сказала Алеся «Кур’еру». — Температуру нам сбила «скорая», когда забирала: кололи «тройчатку». И часов пять, до восьми вечера, температура держалась 38, и никого это не смущало.

Врач в инфекционном отделении могла бы обратить внимание на то, что ребёнку очень плохо. Я ей долго объясняла, что мы ехали в больницу не только с температурой, что температуру дома я бы сама сбила. Но она у меня в полтора годика уже очень хорошо говорила. И она мне постоянно говорила: “Мама, болит, болит”, — и показывала на живот. Медик пощупал живот и сказал: “Ну, она же его не защищает, значит, у неё не болит”. Не делали ни УЗИ, ничего. Ребёнок всё время спал. Она ни разу в больнице не встала с кровати.

Вечером пришла другой врач на осмотр. На мой вопрос, почему ребёнок целый день спит, сказала, что, может, она устала от температуры, предложила дать “Ибуфен”. Я дала. Температура сразу же сбилась до 36,9. По сути, ребёнок должен быть весёлый. Нет. Она ни разу не встала, ничего не сделала. 

Попросила посмотреть, почему ребёнок всё равно грустный, опять — “она устала”, “может быть, после укола”, “может, ещё что-то”. Хотя уже было понятно, что ей надо было ставить капельницу ещё тогда. У неё началось обезвоживание, видимо, из-за этой высокой температуры. Но знаете, это я сейчас понимаю, что надо было. А там-то я рассчитывала на этих врачей.

Обезболивающих не давали. Дали только противовирусные капли.

Врач сказала, если есть возможность, привезти из дома свечи “Руферон” противовирусные.

Утром у нас брали кровь из пальчика. Укололи пять раз в два пальчика. Медсестра сидит, говорит, что никогда в жизни такого не видела. Она колет, а крови нет. Вообще нет, ни капельки. Но она не придала этому вообще никакого значения. 

Я просила поставить капельницу, потому что ребёнок не пьёт, не ест. Врач сказала: “Хорошо, я напишу вам сейчас в карточку капельницу, я вижу, что она ослабла”.

Попросила медсестёр поставить капельницу. “Понимаете, до этого она хотя бы пила из бутылочки, а сейчас она уже отказывается” — “Да, да, мы же знаем, у вас капельница, ждите очередь”. Они не боялись, что ребёнок в тяжёлом состоянии. Что температуры нет, её не тошнит, ничего, она просто лежит. Говорили, что “всё хорошо, она просто устала”.

Они решили с капельницей не спешить. Сказали, то надо кардиограмму, то снимок. Несмотря на то, что ребёнок не вставал. Везде я её носила на руках, было видно, что она слабая.

Я не знаю, кто это решил — врачи или медсёстры. Но когда я говорила: “Слушайте, она уже не пьёт, давайте сразу капельницу, потом снимок”, — мне говорили: “Вас что, потом с капельницы снимать? Нет, сразу делаем все снимки, потом ляжете и будете капаться”. Но снимки тоже делали не одну секунду. Вот они сделали кардиограмму, и мы ждали ещё полчаса, когда они заполнят документы. Потом пошли на снимок, надо было ждать уже со снимка документы. Потом взяли кровь из вены.

«Около часа её кололи, она всё это время кричала»

А потом мы пошли на капельницу, когда она уже совсем ослабла, и капельницу поставить не смогли. Как они мне сказали, пошёл спазм сосудов. У неё были холодные ручки и ножки.

Её забирали в процедурный кабинет два раза медсёстры нашего отделения. Подолгу. Около часа они её кололи, она всё это время кричала, орала. То есть силы ещё были орать, сопротивляться. Они выходили, говорили: “Не получается”. Она вся исколота. Я её обратно в палату несла.

Всё это время мне говорили: “Трите руки, ноги”. Я так тёрла, что у меня болели руки, но они не грелись. 

Пришла заведующая, нагнулась. Сказала измерить сатурацию. 

Измерили — 83%. У маленького ребёнка. Это тоже для них не оказалось проблемой. Ничего врача не смущало. Даже то, что у ребёнка конечности холодные и синие. Знаете, дотрагиваешься до тела, проведёшь так — и след жёлтый остаётся и не проходит. Провёл — и эта полосочка осталась. Провёл в другом месте — и тоже осталась. Носик синий, губки синие.

Они забирали второй раз её в процедурную ещё обкалывать. Градусником мерили, проверяли температуру, потому что не верили, что у неё 36 с чем-то. Говорили: “Это у неё из-за температуры так кровь свернулась”. Но нет, температуры правда не было.

Её кололи катетерами. У ребёнка все руки и ноги полностью в точечках, все венки, на каждом сантиметре. У них не получалось поставить капельницу. 

После второго раза сотрудница вышла в коридор, при мне звонит медсёстрам из реанимации, чтобы пришли и помогли поставить капельницу, потому что у них не получается. Я просто слушаю и думаю: “Ну как? Полтора годика ребёнку. Они что, там работают первый день или что?”

Отправляют меня обратно в палату с этим орущим ребёнком, у которого всё болит. Но у неё уже нет сил даже сражаться. Она просто кладёт головку мне на плечо, и всё.

«В конце уже криков слышно не было»

Мы ждём, пришла врач, сказала идти полежать под кислородом. Может, ребёнок раздышится и ей легче будет. А у неё уже дыхание было тяжёлое. Она пыхтела, как вот когда побегаешь много. 

Оставили меня одну в процедурной. Дали мне кислородную маску. Ребёнок вырывается. Подышали мы минуту или полторы. Я одна держала руки, ноги и маску, это невозможно просто. Я вышла, говорю: “У меня не получается”. Ну и отправили нас обратно в палату.

Потом пришли медсёстры из реанимации, забрали её опять в процедурную. Я стояла под дверями. Тоже где-то больше часа её просто мурыжили там. Она орала. А в конце уже криков слышно не было.

Сотрудница вышла, говорит, что капельницу так и не поставили, переводят ребёнка в реанимацию.

В реанимацию она нас переводила уже бегом. Мы ребёнка не одевали, просто укутали в одеяло. По коридорам надо было идти. Больные и медсёстры орут, что это не проходной двор. То есть им вообще неважно, что я бегу с ребёночком на руках.

Прибежали в реанимацию. Врач подходит к малышке. И закричал на меня: “Мамаша!” Рукой показывает у виска. Кричит:  “В каком состоянии ребёнок?! Кислород! Капельницу! Быстро!” Эти медсёстры орут, что у них не получается, они уже пробовали. Он на них орёт грубо очень.

Подходит ко мне, понял, что я уже из отделения. Говорит, чтобы я не переживала, что всё нормально, сейчас её откапают, что у них были и не такие дети, что они сейчас позвонят в детскую больницу в Солигорск. Просто у нас в больнице вообще ничего для детей нет, ни оборудования, ни персонала.

«Если бы не солигорские реаниматологи, она бы и ночь не пережила»

Меня выгнали. Никаких объяснений, ни почему моего ребёнка туда забирают, ни сколько её будут капать, ни какие у них предположения. Единственное, что я ему успела сказать, когда он меня выводил, — попросила посмотреть животик. Говорю: “Она жаловалась на животик”. Но они его так и не смотрели. Он мне сказал, что это реанимация и они смотрят каждый сантиметр. Мол, выходи, мамаша, мы сами всё знаем. Забрали ребёнка как в пропасть.

Если у тебя нет знакомых в больнице, никогда в жизни не узнаешь, где твой ребёнок. В каком он отделении, живой, неживой.

Я сидела сначала под окнами. Потом ушла сидеть в машину. Позвонила заведующей. Она сказала, что в соседнем кабинете заполняет документы. Но судя по тому, что девочка кричит, капельницу ей ещё ставят. В трубку я слышала, что мой ребёнок плачет. Потом опять перезвонила. Мне сказали, что всё хорошо, приходил невролог, по его части ребёнок полностью здоров. Сделали все УЗИ, снимки. Внутри всё здоровое, никаких патологий нет. Анализы крови плохие.

Анализ на “корону” нам брали дома, на второй день в больнице и потом ещё по крови. Все три теста отрицательные.

Мои папа и дядя пошли к главному врачу больницы. Он говорит, что позвонил, узнал обстановку. Нет ничего такого, что угрожало бы жизни ребёнка, а через полчаса приедет солигорская реанимация.

Ехали они около пяти часов. Из Солигорска. Я отдала ребёнка где-то в 14.15 в реанимацию, а приехали они около семи часов вечера. Я не знаю, кто в этом виноват. Не буду говорить ничего на солигорских реаниматологов, потому что если бы не они, она бы и ночь не пережила. Просто я не знаю, они так долго ехали или наши всё-таки позвонили не сразу.

И главврач сказал, что всё хорошо, они на связи с минскими больницами, все анализы переданы, там всё контролируют. В любом случае, если тяжёлые детки, их по протоколу обязаны передавать в Солигорск, потому что наша больница для них не предназначена. Он обнадёжил нас. Сидим, ждём.

Приехала детская реанимация из Солигорска. Они пошли внутрь. Мы стояли во дворе около их машины, чтобы не пропустить, как её будут вывозить. Информации никакой.

Ты под дверями сидишь, спрашиваешь у тех, кто выходит, что там, они говорят: “Чего ты тут сидишь, выходи, здесь нельзя сидеть”. Зашла через не ту дверь занести памперсы, так накинулись все: “Что ты тут забыла, вышла!”. Просто выставили и перед носом закрыли дверь. Как будто среди них нет ни одной мамы.

Позвонила опять заведующей. Она говорит, что девочка уже лежит розовенькая, красивенькая, окрепла, капельница помогает, всё хорошо. Они её заберут докапать на дня два и вернут нам долечиваться. 

Я выдохнула. Думаю: “Капельницу поставили, обезвоживания нет, всё нормально”. 

Мы пошли к реанимации в коридор. А её всё не везут и не везут. Часа четыре или пять солигорские врачи были у нас в больнице, но в машину ребёнка не выносили. Мы всё это время сидели в коридоре, никакой информации не было. Знали только, что она порозовела. Я устала ждать и из коридора позвонила им за дверь. И врач мне говорит, что девочка очень плохая, её подключили к ИВЛ. 

«Водитель заводит машину, и они не едут»

Я говорю: “Как так, мне только что говорили, что состояние хорошее”. Мне говорят, что вот так, за неё дышит аппарат. И положили трубку.

Заведующая ушла домой, у неё закончился рабочий день. Никто не остался. Мы сидим и не понимаем, что происходит, кому звонить, что делать.

Ребёнок был с солигорскими реаниматологами и нашими в реанимации. Через окно было видно, что они очень долго что-то решают. Постоянно кому-то звонили.

Уже ночью вышла женщина. Сказала, что ребёнка готовят к перевозке. Мы поняли, что состояние стабилизировали, значит, повезут. И правда, через пару минут выходят две женщины солигорские в защитных костюмах и одна наша медсестра. Бегут с тележкой. Малышка — в люльке. Она укутана. Пикают аппараты. Медсестра везёт чемоданчик с лекарствами.

Через приёмный покой вывозят, в машину носилки завезти не получается с первого раза, хоть они очень старались. Потом они её завозят, закрывают дверь, водитель заводит машину, и они не едут.

Мы стоим, шесть человек, ничего не понимаем. Уже ночь, темно. В машине заклеены стёкла. Что-то видно по теням. Машина начинает качаться. Мы все подбегаем, понимаем, что её реанимируют в машине.

Всё это время, а это не пять минут и не десять, врачи из Солигорска старались. Они немолодые, одной где-то за пятьдесят, другой, думаю, годам к сорока. Не было никого из Слуцка. Сотрудники больницы выключили свет, вылезли в окна, ручки возле глаз сложили, как дети, и смотрят. Со всех сторон.

Мы орали на всю улицу, просили, молили. Машина шатается. Этот хирург, которому я приносила памперсы, вот так вот смотрит в окно. Я не придумываю, нас шесть человек это видели.

Вылетает из машины врач, забежала в приёмный покой, выбежала. Она бегала просить помощи.

И выходит слуцкий врач. Я не знаю его фамилию, но узнаю, конечно. Встал к машине, две минуты посмотрел и не спеша вернулся назад. Никого нет. Ни медсестёр, ни каких-то помощников.

Открывается дверь машины. Солигорские врачи кричат, что надо возвращаться, они её откачали, дышит, но ехать уже нельзя.

Мой папа берёт тележку, дядя берёт чемоданчик у этих женщин. Бежим вперёд. Кто лифт вызывает, кто в двери стучит. В итоге мы сами завозим это всё назад в реанимацию.

Мой дядя по дороге спрашивает: “Что происходит? Вы её откачаете?” Она говорит, что не знает, где были наши слуцкие врачи столько времени.

А в реанимации просто стоят и ждут. Женщина из Солигорска кричит: “Ребята, едрить твою мать, я же попросила подготовить”. А наши уже всё поотключали. Ту койку, где ребёнок лежал, уже разобрали.

«Мы сделали всё, что можно»

Нас выгнали, дверь закрыли. Было понятно, что дела очень плохи. Потом нам сказали, что приехала минская реанимация. Они, оказывается, выезжали навстречу солигорской, чтобы везти ребёнка в Минск. Мы опять выдохнули. Что уже минские тут со своими аппаратами.

И опять никакой информации. Шла какая-то тётка-работница, орёт на нас, как бешеная, чего мы тут расселись, “уходите”. Хотя видит, что на нас лица нет, что все плачут.

Ходили к другим пациентам врачи, ни один не спросил: “Может, вам стул? Может, воды?”. Не сказал: “Не переживайте”. Мы у каждого спрашивали, как там наша девочка. Отвечали: “Не знаю”.

Через знакомых мы узнали, что солигорские врачи поставили ей двустороннюю пневмонию, сделали рентген. Мы подумали, что хотя бы понятно с диагнозом. Потому что такого же не бывает. В понедельник у меня фотография, как дети танцуют и носятся, а во вторник мой ребёнок лежит.

И выходит тот врач, который спускался к машине. Я говорю: “Извините, подскажите, что там маленькая девочка?”. Он поворачивается и говорит: “Тяжёлая”. Я говорю: “Я знаю, что тяжёлая, а какой диагноз?”. Он сказал, что не знает, что там не присутствует, там же солигорские приехали. И ушёл.

Ближе к пяти утра вышли два врача: из Солигорска и из Минска, представились. Солигорская говорит: “Я её пять часов готовила к транспортировке и хотела везти вот к этому врачу в Минск, чтобы мы её там вытянули. Но вы сами видели, что мы её чуть-чуть тряхнули, и все показатели сбились. Остановка сердца. Нам пришлось её вернуть сюда”.

В общем, она говорит, что малышка не реагирует ни на один препарат. То есть она полностью здорова внутри, у неё какая-то вирусно-бактериальная инфекция. И они за этот маленький промежуток времени, который им оставили, не могут понять, какая. Им уже нужно её спасать, а не проверять анализы. И осталось уже пять — десять минут. Потому что они всё перепробовали, она ни на что не реагирует. Всё в организме понемножку отключается.

В шесть утра они вышли и сказали: “Мы сделали всё, что можно”.

Знаете, если бы не эти два врача, которые действительно врачи… Они вышли, у них дрожат руки, они вместе с нами плачут.

«Патологий нет»

Её забрали на вскрытие. Я не хотела отдавать. Её и так уже всю искололи. Я хотела просто, чтобы её не трогали. Но забрали. Повезла в Минск заместитель главврача. Причину смерти пока не называют. Они будут разбираться ещё месяц, смотреть анализы».

Что сказал главврач

Олег Лесников, главный врач Слуцкой ЦРБ, сказал «Кур’еру», что, согласно Закону о здравоохранении, пока не может комментировать произошедшее. «Расследование идёт. Все детские смерти рассматриваются специальными комиссиями. Будет официальный вывод. Пока есть только предварительные данные вскрытия, которые я не имею права разглашать. Есть понимание, как это происходило, но пока официальный комментарий дать не могу», — сказал Олег Григорьевич.


Ранее: В Слуцкой больнице умерла девочка – её не стало за три дня болезни. Родители не понимают, почему врачи не смогли её спасти