«Встану, молитву прочитаю — и пошла кормить, доить, убирать…». Жизнь бойкой старушки, которая оставила Минск и поселилась в мёртвой деревне

0
«Встану, молитву прочитаю — и пошла кормить, доить, убирать...». Жизнь бойкой старушки, которая оставила Минск и поселилась в мёртвой деревне., Слуцк
Фото: Максим Тарналицкий

В своей деревне она точно самая боевая бабуля. Как минимум потому, что других здесь не осталось. В прошлой жизни она строила дома, прыгала с парашютом и пыталась стать лётчицей, в этой — усмиряет сумасшедших псов-близнецов, гладит кролика, очень любит корову и, кажется, жалеет только об одном: что когда-то не объездила лошадь, на которой сегодня можно было бы верхом гонять по мёртвой деревне, пишет Onliner.

Городская лётчица

— Ешьте поганочки, внучата. Со сметанкой очень вкусно. Наверное. Я сама не пробовала, — Татьяна Валерьяновна накрывает богатый сельский стол. Улыбается, с иронией отвечает на вопросы.

Родом она отсюда, из деревни Волчки. После школы уехала в Минск и прожила там до самой пенсии. Всю жизнь проработала в МАПИД, который тогда назывался ДСК-1. Сперва на стройке, потом перевели в контору, где, конечно, было куда скучнее. Вырастила двух сыновей, совершила 12 прыжков с парашютом, научилась определять все модификации гражданских самолётов по звуку. А потом оказалась здесь.

Реклама

— Меня с самого детства влекла гражданская авиация. С 16 лет снился сон, как я с парашютом прыгаю из самолёта и вот здесь, за вербами, приземляюсь. А встречают меня мама и братья с сестрой. Был знак, наверное, — здесь я и приземлилась.
В летную школу меня не взяли: комиссовали по глазам, хотя проблем со зрением никогда не было. Мать тогда сказала, что до бога её молитвы дошли, хотя она сама меня в аэроклуб отвозила. А на следующий год девчат уже на лётное отделение не принимали, только на парашютное. Горевала, но пошла.

Я такое счастье испытала, когда первый раз прыгнула. Три секунды свободного падения, а как будто целая жизнь. Это, конечно, не за штурвалом сидеть, но всё же. Я не жалею, просто завидую тем, у кого получилось.

На пенсию белоруска пошла рано (во всяком случае, по современным нечеловеческим меркам) — в 55 лет. Ещё какое-то время работала с лошадьми в Ратомке. Начала по-другому смотреть на людей и ушла к животным, как говорит сама Татьяна Валерьяновна.

— Маму я забрала к себе в квартиру. Она ещё такая бодрая была, работоспособная, но одну в деревне мы её не оставляли. И вот только выхожу я на пенсию, как мама мне аккуратно так говорит: «Ну всё, стала ты совсем старая, раз уже на пенсию ушла. Поехали домой?» Я видела, что ей тяжело взаперти на десятом этаже сидеть круглыми сутками. Чахла она. Я собрала чемоданы, вызвала машину, и поехали мы.

У матери сразу второе дыхание открылось, она не успела из машины выйти, как пальто нацепила — и по старым подружкам. Вся деревня счастливая — Степановна вернулась! Тут я поняла, что здесь наш дом.

К этому моменту в Волчках мужчин почти не осталось. Иной раз идёт кто по деревне и кричит:

— Зося!

— А?

— Живая? Ну хорошо, дальше пойду.

Тогда хорошо было: мы песни с мамой пели, стихи рассказывали. Всё это было не зря.

Настоящая крестьянка

Деревня редела. Не стало и мамы нашей оптимистки.

— Меня подружки звали обратно в Минск, даже работу мне какую-то нашли. Но я не хочу. Нет, я люблю Минск, я, в конце концов, его своими руками строила. Когда приехала, только Чижовка была застроена, ничего больше. Я ещё Сухарево-4 начинала строить. Помню, летим с девчонками домой со стройки, счастливые, глядим, а в нашем доме уже огоньки горят — сдали дом! Мне всегда было приятно смотреть, как по вечерам окна в наших домах зажигаются. Я понимала, что кому-то наше дело нужно. Так что живите, дарю, — живо улыбается старушка, которой вот-вот стукнет семьдесят.

Она живёт в родительском доме. Стареньком, уютном, с чёрно-белыми фотографиями, цветастыми занавесками, мамиными иконами.

— Это старый панский дом. В 1939 году большевики его забрали у семьи, а потом переделали под школу. Моя мама в ней была первой учительницей. В одной половине жили мы, а во второй были классы. И я здесь первые четыре класса оканчивала. У меня ещё два брата и сестра есть, они все теперь недалеко живут — в радиусе двадцати километров.

Кроме Татьяны Валерьяновны в Волчках только один мужчина и несколько дачников.

Мы выходим во двор, который заканчивается там, где решит лошадь. Вот он, настоящий белорусский пейзаж — грустный, насыщенный, скромный.

На калитке висит яркий пакет — сигнал для автолавки.

Лошадке уже лет десять, она сюда переселилась из колхоза. Женщина регулярно запрягает её в телегу и ездит к подругам и родственникам в другие деревни. Верховой езде животное не обучено.

— А если бы в своё время объездили, сейчас бы верхом ездили?

— Я ж без царя в голове. Точно бы ездила. На лошади, конечно, надо ездить верхом, или пешком хотя бы ходить, чтобы был здоровый позвоночник. Я телепаюсь на телеге и надеюсь, что там тоже всё двигается.

Но лошади здесь точно не скучно. Вместе с ней двор разносят два рыжих цербера, в сарае думает о чём-то важном свин, лупят головами в грязь курицы, в вечном страхе живут кролики (и не зря — через мгновение после этого кадра один из псов уже пытался достать из зубов клок застрявшей шерсти).

«Встану, молитву прочитаю — и пошла кормить, доить, убирать...». Жизнь бойкой старушки, которая оставила Минск и поселилась в мёртвой деревне., Слуцк

— В семь утра меня Багира будит — гавкает на всю хату. Встану, молитву прочитаю — и пошла кормить, доить, убирать и так далее. А летом ещё и грядки. Иногда после обеда коня запрягу и поеду куда-нибудь. А иногда дома на телефоне сижу. Не скучно мне, в общем, вообще не скучно.

Багира вгрызается в ухо своего брата, они валяются в лужах, кувыркаются, потом прыгают на меня, измазывая куртку грязью (предпочитаю думать, что это всё же грязь).

— Ох, внучек, иди куртку тёплой водой протри.

— Ай, так красивше.

— Не, не красивше. Как минимум в городе этого не понимают, — иронично улыбается старушка, обходя свои владения. Мы просим подумать, как всё могло бы сложиться, если бы мама не затянула её в деревню.

— Не знаю, но ни о чём не жалею. Всё идёт так, как должно. Могла же быть лётная школа, мог муж мой остаться живой, да много чего могло быть. Он шофёром был у меня. Уже взрослые дети были, прихожу как-то с работы, а они сидят и друг на друга смотрят — позвонили с папиной работы, сказали, что он в реанимации. Просто вдруг. У него было давление, но вы же мужчины, к врачу не ходите. И вот так раз — и всё. Знала бы, палкой бы его гнала в ту поликлинику. Но как есть.

Знаете, много о чём грустить можно. У нас вот из-за мелиорации верба перестала во дворе расти. В детстве моём красивейший пруд был. У одного мальчика были коньки, он мне один цеплял, второй себе, так и ехали. А летом кораблики пускали. А теперь лужа.

Грустно вот, что деревни не стало. Но что поделать? Силой же сюда не загонишь. Хотя, когда мне говорят, что в деревне работы нет, я только злюсь. Это не работы нет, это мозгов нет.

Просто вы, городские, народ бедный. А я — настоящая крестьянка.

«Встану, молитву прочитаю — и пошла кормить, доить, убирать...». Жизнь бойкой старушки, которая оставила Минск и поселилась в мёртвой деревне., Слуцк «Встану, молитву прочитаю — и пошла кормить, доить, убирать...». Жизнь бойкой старушки, которая оставила Минск и поселилась в мёртвой деревне., Слуцк «Встану, молитву прочитаю — и пошла кормить, доить, убирать...». Жизнь бойкой старушки, которая оставила Минск и поселилась в мёртвой деревне., Слуцк «Встану, молитву прочитаю — и пошла кормить, доить, убирать...». Жизнь бойкой старушки, которая оставила Минск и поселилась в мёртвой деревне., Слуцк «Встану, молитву прочитаю — и пошла кормить, доить, убирать...». Жизнь бойкой старушки, которая оставила Минск и поселилась в мёртвой деревне., Слуцк «Встану, молитву прочитаю — и пошла кормить, доить, убирать...». Жизнь бойкой старушки, которая оставила Минск и поселилась в мёртвой деревне., Слуцк «Встану, молитву прочитаю — и пошла кормить, доить, убирать...». Жизнь бойкой старушки, которая оставила Минск и поселилась в мёртвой деревне., Слуцк