«Никогда больше в жизни я не был так увлечён музыкальной жизнью, как в Слуцке». Записки очевидца: финальный аккорд

«Кур'ер» заканчивает публикацию отрывков из воспоминаний Василия Алексеевича Игнатьева (1887−1971), который в 1916—1923 годах жил и работал в Слуцке. Это настоящий экскурс в историю, который состоялся благодаря сайту «Наследие Слуцкого края», где можно прочитать все части воспоминаний о Случчине.

Записки очевидца: музыка в жизни случчан , Слуцк
Автор «Записок очевидца». Василий Алексеевич Игнатьев за чтением мемуаров «Наши предки». Сентябрь 1963 года. Фото с сайта nasledie-sluck.by
Всё, что в те­чение долгого времени собиралось в моей душе на почве увлечения музыкой и пением, при жизни в Белоруссии получило полную разрядку и составило мою вторую жизнь. Если бы не это обстоятельство, то жизнь, как она мною описана выше, казалась бы, очевидно, сугубо мрачней и суровей, чем она была пережита.

Я познакомился с песнями белорусов и их певческим талантом. Пели они в это время очень много и с большим увлечением.

Реклама

Начинали они обычно свои выступления с песни, которой они придавали значение национального гимна:

Ад веку мы спали
И нас разбудили:
Сказали, что треба робить,
Что треба свабоды,
Зямли человеку,
Что треба злодеев побить.
Мы долго тярпели,
Терпеть больш не будем
И пойдем мы долю шукать.
Что эта за гарная
Доля несчастная —
Без хлеба, без хлеба працуй.

Как мне передавали, эта песня потом была запрещена, потому что с ней стали связывать сепаратистские устремления некоторой части белорусской интеллигенции.

Любимой песней была у них и, очевидно, является и сейчас бравурная песня о «бульбе»:

Гарни, гарни бульбу с печи,
В торбочку мне дай
на плечи,
А из торбочки в куточек —
Подай бульба голосочек.

Или запевали тягучую:

Чаму ж мня не пець,
Чаму ж не гудзець,
Коли в моей хатинцы
Парадок идець…

Белорусы — энтузиасты пения. В этом я убедился, когда руководил хорами. Бывало, погода стояла холодная, на улице — грязь, а назначена спевка. Ну, думаешь: нет, не придут! Смотрю: все в сборе. Не забыть таких энтузиастов хора, как сопрано — Маланя Ковальская, Соня Хаустович, Поля Криводубская, контральто — сёстры Коханович — Маруся и Аня, тенора — Иван Степанович Турчинский, Шейко, Игнатий Игнатьевич Криводубский, басы — Шахлевич, Зданко.

Была целая семья певцов Прушинских: Коля, Глаша и Тоня. В этих хорах (их было двое) было перепето всё, что так дорого было мне с детских и юношеских лет.

Не забыть музыкальный кружок Александра Васильевича Хвалебнова. Сколько здесь было перепето дуэтов, романсов под аккомпанемент Михаила Михайловича Лебедева. В кружок входил бывший участник хора Славянского Игнатий Криводубский. В детском возрасте он пел в Славянской капелле, а в кружке уже объявился тенором с широчайшим диапазоном.

Пришлось мне отвечать и за солиста хора. Чтобы не растерять того, чему учила меня в области пения в Казани Мария Ульяновна Янишевская-Елецкая, нанимал аккомпаниаторов и пел свои романсы. Панна Габриеля всё уговаривала меня выступить с концертом, а пани Рачевская всё приглашала к себе, тайно от меня, своих подружек слушать мои экзерцисы.

В Слуцке я слушал прекрасный белорусский хор под управлением Терравского. Я застал также существовавший когда-то Слуцкий хор с участием военных и позднее познакомился с талантливым руководителем его Михаилом Ипполитовичем Николаевичем.

Никогда больше в жизни я не был так увлечён музыкальной жизнью, как в Слуцке. Да, я могу в полном смысле слова сказать: это была моя вторая жизнь в Белоруссии — подстрочный текст повести о моей «Одиссее» в это время.

Отъезд из Слуцка на Урал

Побудительные причины к этому всё нарастали и нарастали. В числе их были: и то, что больше и больше вводился в учреждениях белорусский язык, и то, что в отделении Центробелсоюза всё больше посматривали на меня как на чужеродное тело — преподаватель на должности счетовода, и, наконец, главное — тяга к себе домой, на Урал.

И вот решение было принято, но не так-то легко было выбраться из пограничной зоны: нужно было ещё пройти через фильтр пограничного надзора. Пришлось вооружаться разными справками.

О нашем отъезде стало известно всем нашим знакомым. Среди них нашлась одна «болельщица» за нас — бывшая ученица женской гимназии Бася Наймарк, которая явилась к нам на прощание с тортом. Гимназические «нравы» ещё сохранялись: почтительность и внимание к преподавателям.

23-го июня 1923 г. в 9 часов утра мы были на вокзале в обществе пришедших на проводы нас Александра Васильевича Хвалебнова и Поли Криводубской. Было грустно!

Уж так создан человек, что даже со своей печалью ему иногда бывает грустно расставаться, а тут мы оставляли столько друзей, этих милых, сердечных белорусов. Поезд проходил мимо монастырского сада, с которым тоже было связано много воспоминаний. Смотрю: моя Анна Фридриховна плачет.

Наконец, Слуцк скрылся из глаз, но образ его остался в памяти на всю жизнь. И особенно мы «болели» за него во время последней войны (Великой Отечественной войны 1941−1945 гг. — Прим.ред.), вспоминая, как мы отсиживались в нём во время польской войны. Сведения, которые мы получали о нём за время этой последней войны, говорили нам о том, что тогда для него были только цветочки, а ягодки — в эту ужасную войну.

Ранее: