Принято считать, что именно человек всех и всё одомашнил: превратил вольных баранов в послушных овец и вырастил из дикой полбы культурную пшеницу. Но не все так просто: люди занимались хозяйством и одновременно опутывали себя сетью ежедневных обязанностей: скот требовал ухода, а поля — обработки. Джеймс Скотт, автор книги «Против зерна. Древнейшая история глубинных государств», которая выйдет в Издательском доме «Дело», считает, что человечество попало в ловушку оседлости, а цивилизационный процесс сократил не только наш рацион, но и жизненное пространство. Как мы обменяли разнообразие дикой флоры и фауны на горстку злаков и стадо коров — читайте в отрывке.

Мы склонны позиционировать свой биологический вид как «агента» одомашнивания: «мы» одомашнили пшеницу, рис, овцу, свинью и козу. Но если мы посмотрим на ситуацию под несколько иным углом, то окажется, что это мы были одомашнены. Майкл Поллан высказал эту точку зрения в своем внезапном и запоминающемся резюме, которое сформулировал, занимаясь садоводством.

Реклама

Когда он пропалывал и рыхлил землю вокруг цветущих кустов картофеля, его вдруг осенило, что он невольно стал рабом картошки. День за днем он стоит на четвереньках, пропалывая, удобряя, поправляя, защищая кусты картошки и изменяя окружающую их внешнюю среду согласно утопическим ожиданиям картошки.

Эта точка зрения превращает вопрос о том, кто выполняет чьи приказы, в почти метафизическую проблему. Действительно, наши одомашненные растения не могут разрастись без нашей помощи, но и наше выживание как вида зависит от горстки одомашненных культур.

Одомашнивание животных можно интерпретировать аналогичным образом. Кто служит кому — и здесь непростой вопрос: крупный рогатый и другой домашний скот мы разводим, провожаем на пастбища, кормим и защищаем. Эванс-Притчард в своей известной монографии о скотоводческом народе нуэров написал о них и их крупном рогатом скоте примерно то же самое, что Поллан сказал о своем картофеле:

«Мы говорили, что нуэров можно назвать иждивенцами коров, но с тем же основанием можно сказать, что корова является иждивенкой нуэров, которые всю свою жизнь посвящают заботе о ее благополучии.

Они строят крытые загоны, жгут костры и чистят краали для ее удобства; передвигаются из деревень в лагеря, из лагеря в лагерь и из лагеря обратно в деревни ради ее здоровья; борются с дикими зверями, защищая ее; делают для нее украшения. Корова живет спокойно, лениво и праздно благодаря преданности нуэров".

Можно возразить против такой аргументации, сказав, что Поллан ест свою картошку, а нуэры — свой скот (а также продают, обменивают и дубят шкуры). Это действительно так, но все же пока картофель и корова живы, они являются объектом ежедневной заботы, обеспечивающей их благополучие и безопасность.

Таким образом, пока мы не можем ответить на серьезный вопрос, как одомашнивание повлияло на наш мозг и лимбическую систему, но мы можем предположить, как жизнь в позднем неолите менялась под влиянием наших взаимоотношений с одомашненными животными в нашем домохозяйстве.

Сначала давайте сравним жизненные миры охотника-собирателя и земледельца (с домашним скотом или без него). Внимательные наблюдатели за жизнью охотников-собирателей были поражены тем, что она состоит из кратковременных всплесков активности.

Ее виды чрезвычайно разнообразны — охота и собирательство, рыбалка, изготовление ловушек и строительство запруд — и предназначены для того, чтобы максимально использовать природные ритмы доступности пропитания. Я полагаю, что понятие «ритмы» здесь основное.

Жизнь охотников-собирателей подчинена множеству естественных ритмов, за которыми они должны тщательно следить: передвижения стад дичи (оленей, газелей, антилоп и кабанов), сезонные миграции птиц, особенно водоплавающих, которых можно перехватить и отловить в местах отдыха или гнездования, ход желаемой рыбы вверх или вниз по течению, циклы созревания фруктов и орехов, которые нужно собрать до прихода конкурентов или до того, как они испортятся, и наименее предсказуемые появления дичи, рыбы, черепах и грибов, которыми нужно воспользоваться максимально быстро.

Этот список можно продолжать до бесконечности, но некоторые позиции в нем особенно важны. Во-первых, каждый вид деятельности требует отдельного «набора инструментов» и приемов отлова или сбора, которыми нужно овладеть.

Во-вторых, следует помнить, что собиратели издавна получали зерно с естественных насаждений злаков, для чего создали практически все те орудия, что мы относим к неолитическому набору: серпы, поверхности для молотьбы и корзины, подносы для веяния, дробильные ступы, точильные камни и т. п.

В-третьих, каждый вид деятельности представлял особую проблему с точки зрения координации усилий, поскольку требовал специфического группового взаимодействия и разделения труда. И, наконец, виды деятельности, характерные для первых деревень на аллювиальных равнинах Месопотамии, охватывали несколько пищевых сетей (болота, леса, саванны и засушливые районы), каждая из которых имела свою сезонность.

Жизнь охотников-собирателей зависела от естественных ритмов, но в то же время они были универсалами и оппортунистами, всегда готовыми воспользоваться любыми возможностями, какие предоставляла им разнообразная и эпизодически щедрая на дары природа.

Ботаников и натуралистов постоянно удивляют уровень и широта знаний охотников-собирателей об окружающей природе. Их таксономии растений не укладываются в категории линнеевской классификации, но они более практичны (съедобный, лечит раны, красит в синий цвет) и столь же продуманы.

Кодификации сельскохозяйственных знаний в Америке традиционно имеют форму рекомендаций из Фермерского альманаха, который, помимо всего прочего, советует, когда нужно сажать кукурузу.

По сути, охотники и собиратели имели целую библиотеку альманахов: один — про естественные насаждения зерновых, с разделами про пшеницу, ячмень и овес; другой — про лесные орехи и фрукты, с разделами про желуди, буковые орешки и ягоды; третий — про рыбалку, с разделами про моллюсков, угрей, сельдь и шэд, и т. д.

Самое поразительное — то, что эта энциклопедия знаний и исторически накопленного опыта хранится лишь в коллективной памяти и устной традиции сообщества охотников- собирателей.

Возвращаясь к понятию естественных ритмов, можно охарактеризовать охотников и собирателей как внимательно прислушивающихся к четкому метроному разнообразных ритмов природы. Земледельцы, особенно оседлые и зерновые, как правило, ограничиваются одной пищевой сетью, поэтому их повседневная жизнь подчинена ее ритму.

Успешно довести несколько зерновых до урожая — несомненно, тяжелая и сложная работа, но она подчинена требованиям одного доминирующего крахмалосодержащего растения.

Рабы пшеницы. Как растения и животные одомашнили человечество, Слуцк
Фото: pixabay.com
Не будет преувеличением сказать, что по сложности охота и собирательство отличаются от зернового земледелия так же, как оно — от монотонной работы на современной сборочной линии: каждый из названных видов деятельности представляет собой очередной шаг в сторону сужения перспективы и упрощения решаемых задач.
Одомашнивание растений, в конечном итоге представленное оседлым земледелием, опутало нас сетью круглогодичных повседневных обязанностей, которая определила организацию нашего труда, особенности наших поселений, социальную структуру наших сообществ, обустройство наших домохозяйств и существенную часть нашей ритуальной жизни.

Доминирующая сельскохозяйственная культура задает большую часть нашего жизненного расписания — от расчистки поля (огнем, плугом, бороной), затем посева, прополки и орошения до постоянной бдительности по мере вызревания урожая, который запускает другую последовательность действий: в случае зерновых это срезание колосков, связывание снопов, обмолот, сбор колосков после жатвы, отделение соломы и плевел, просеивание, сушка и сортировка, причем большая часть этих работ исторически считалась женской.

Затем следовала ежедневная подготовка зерна к потреблению на протяжении всего года — дробление, измельчение, разведение огня, готовка и выпечка — задававшая ритм жизни домохозяйства.

Я полагаю, что эти ежегодные и повседневные скрупулезные, трудоемкие, взаимосвязанные и обязательные практики лежат в основе любого комплексного анализа «цивилизационного процесса». Они привязывают людей, занимающихся сельским хозяйством, к поминутно расписанной хореографии танцевальных шагов, определяют физическое строение их тел, архитектуру и планировку домашней усадьбы, как бы настаивают на определенном типе кооперации и координации.

Если продолжить нашу метафору, то эти практики — фоновый ритм жизни домохозяйства. Как только Homo sapiens сделал судьбоносный шаг к сельскому хозяйству, он поступил в строгий монастырь, чьим настоятелем является требовательный генетический часовой механизм нескольких растений, в частности в Месопотамии это пшеница и ячмень.

Норберт Элиас убедительно описал разраставшиеся цепи взаимозависимостей среди скученного населения средневековой Европы, которые способствовали его взаимному размещению и сдерживанию и которые он назвал «цивилизационным процессом».

Однако за тысячелетия до описанных Элиасом социальных трансформаций (и совершенно безотносительно гипотетических изменений в нашей лимбической системе) большинство представителей нашего вида уже были дисциплинированы и подчинены метроному наших собственных сельскохозяйственных культур.

Как только зерновые стали основным продуктом на древнем Ближнем Востоке, просто поразительно, насколько аграрный календарь стал диктовать распорядок общественной ритуальной жизни: церемониальная вспашка земли священниками и царями, обряды и праздники урожая, молитвы и жертвоприношения во имя богатого урожая, боги разных злаков.

Метафоры, посредством которых люди рассуждали, все чаще основывались на одомашненных зерновых и животных: «время сеять и время собирать урожай», быть «добрым пастырем». Вряд ли в Ветхом Завете можно обнаружить хотя бы один параграф без таких метафор.

Кодификация повседневной и ритуальной жизни на основе домохозяйственных практик — убедительное доказательство того, что в ходе одомашнивания Homo sapiens обменял все разнообразие дикой флоры на горстку злаков, а все разнообразие дикой фауны — на горстку домашних животных.

Я испытываю искушение назвать поздненеолитическую революцию со всем ее вкладом в становление крупных обществ деквалифицирующей и упрощенческой.

Адам Смит предложил в качестве показательного примера повышения производительности, которое обеспечило разделение труда, булавочную фабрику, где каждый шаг в производстве иголок был разбит на поминутно нормированные задачи, выполняемые разными рабочими.

Алексис де Токвиль с симпатией отнесся к работе Смита «Исследование о природе и причинах богатства народов», но задался вопросом: «Что можно ожидать от человека, который двадцать лет своей жизни был занят изготовлением булавочных головок?»

Если это слишком мрачное изображение прорыва, ответственного за саму возможность становления цивилизации, то давайте по крайней мере признаем, что он снизил интерес нашего вида к практическому знанию о мире природы и сократил наш рацион, жизненное пространство и богатство ритуальной жизни.

Комментарии: будем признательны за ваши отзывы.

Пожалуйста, авторизуйтесь чтобы добавить комментарий.