Женская доля на фоне эпохи

0

«Кур'ер» часто пишет о наших земляках, ставших известными своими достижениями, участвовавших в знаменательных событиях, оставивших свой след в истории. Предлагаемый вашему вниманию материал несколько выпадает из ряда таких статей, так как он не о великих и известных, он о простой женщине, судьба которой схожа с судьбами многих белорусок. Родилась героиня нашего рассказа в 1912 году. Прошли через её судьбу революция, коллективизация и раскулачивание, война, мирный труд под коммунистическими лозунгами, смерти близких и родных. Её жизнь, скорее всего, является точной копией тысяч женских судеб. Но тем, на наш взгляд, её воспоминания и интересны, что в них можно узнать своих бабушек и прабабушек…

С Марией Матвеевной Гутковской, ныне жительницей деревни Гацук, мы встретились в день её рождения и за праздничным столом поговорили о жизни, о любви, о женской доле.

Родители в школу не пустили

Четырнадцатого февраля, 98 лет назад, когда ещё никто и не слышал о таком празднике, как День святого Валентина, в деревне Подстарево Слуцкого уезда в семье Севрук родилась девочка. Радости родителей, особенно матери, не было конца Ещё бы! Четверо сыновей, а тут дочь — будущая помощница.

Реклама

— Всё детство и юность прошли в домашней работе. Меня в школу мать не пустила, потому что помощница по дому нужна была. Вдвоём с матерью пятерых мужчин — четверых братьев и отца — и кормили, и обстирывали, и обшивали… Помню, по каким-то делам мать в сельсовет пошла, там класс был, где дети учились. Она меня взяла с собой. Я так обрадовалась! Думала, что это она меня сейчас в школу запишет. Я там впервые портрет Ленина увидела, глобус… Какое там? В первый и последний раз я в школу сходила. Так что ни писать, ни читать не обучена. Только работать и умею…

Братья какое-никакое, а образование получили. Родители посчитали так: вот пойдут сыновья в армию, захотят письмо домой написать, а без образования-то как это сделать? Значит, хочешь — не хочешь, а учить сыновей надо. А дочери грамота ни к чему…
Хорошо помню 30-ые годы. Деревенские жители денег не видели, в колхозе за трудодни работали, да и те, чтоб с голоду не помереть. В основном кормились со своего хозяйства: сотки, корова, свиньи, птица. А ведь детей обувать, одевать надо. Летом, только солнце встанет, мы, дети да молодёжь, в лес бежали. Ягод наберём по ведёрку — и в Слуцк: кто пешком, кто на коне. Ягоды продадим — уже копейка в семью. Грибы, ягоды для деревенских — хорошее подспорье. А в тех дворах, где не было кому собирать ягоды, так и этой копейки не видели.

Кино посмотришь, как перед войной люди хорошо жили: все счастливые, поют. Пропаганда всё. Горя хватало в те времена. Сколько людей позабирали в неизвестность! Как стемнеет вечером, «воронок» к хате подъезжает, выводят двоих односельчан. На следующий вечер, глядишь, уже у другого дома машина стоит… Мужчин забирали, а куда, почему, разве дознаешься?
А потом высылка началась. Ой, сколько мимо нашей деревни людей прогнали! На станцию — и в вагоны, а там, наверное, в Сибирь…

Про любовь

— В те годы, не знаю почему, а парней в деревнях было больше, чем девчат. Поэтому хлопцы с женитьбой не тянули. И вот дядька моего будущего мужа, оказавшись в нашей деревне, увидел меня и прямиком к племяннику: мол, есть девушка в Подстареве — и красивая, и работящая. Тот, не долго думая, сразу же приехал со сватами. Это был 1930 год.
Тогда я впервые своего мужа и увидела. Моим родителям он понравился, и мне тоже. Помню, как уезжая, он шепнул мне: на руках буду тебя всю жизнь носить.

Через назначенный срок сыграли свадьбу. Ой, какая там свадьба?! Приехали люди, посидели, поели-попили, и мы на коне отправились в Греский сельсовет — расписываться.
А в сельсовете говорят, вам, невеста, ещё нет 18-ти лет. Какое замужество? Попросили мы хорошо, и расписали нас. Потом по пути в деревню Токовище (родина мужа) — в Омговичской церкви — мы обвенчались. С тех пор в родительском доме я уже ни разу не была.

Вот по телевизору только и слышишь: любовь, любовь. Не знаю я, что за любовь такая. А мужа своего, Михаила, до сих пор каждый день вспоминаю: спать ложусь — думаю о нём, просыпаюсь — думаю о нём. Хороший был человек! Жили мы душа в душу, как говорят. Пятеро детей родились. Правда, двое умерли ещё в детском возрасте от болезней. Какая в те времена была медицина, да ещё на селе?

Война всё перевернула, перечеркнула

— Началась война. Пришли немцы и, первым делом, объявили: всем мужчинам явиться к сельсовету для какой-то там регистрации. И мой Миша пошёл. Всех сразу согнали за проволоку, наши мужчины там несколько дней под открытым небом находились. Мы с бабами, чьи мужья и родственники оказались в этом плену, ходили туда, передавали еду, вещи. А потом всех заключённых погнали в Барановичи — на станцию. Оттуда их в Германию вывезли. И больше я своего мужа уже никогда не видела.
Осталась я с тремя детьми — двумя сыновьями и дочкой, ей на то время и годика не было.

Однажды немцы в нашу деревню приехали. С ними был офицер и переводчик. Деревенских не трогали. Зарезали вола и с фасолью варили прямо на улице — напротив моего дома. Потом они пировали, музыка играла. Офицер через переводчика мне говорит, что ему, мол, меня жалко: осталась с маленьким ребёнком на руках в такое тяжкое время. И солдату своему какое-то распоряжение даёт. Тот куда-то побежал и приносит по пачке макарон, перловки, лаврового листа, ещё что-то съестное. Переводчик объясняет, что это для ребёнка… В общем, не скажу, что нас, деревенских, чем-то обидели немцы в тот приезд. Только потребовали, чтоб женщины им одежду выстирали. Я быстренько руку перевязала платком и показываю, что травма у меня, не могу стирать, больно мне. Немцы как будто поняли, не стали настаивать…

А потом началась партизанщина. В одну ночь партизаны забрали у меня кабана, овечек, колбасы все (сушились на чердаке), вещи мужа: рубашки, пиджаки, зимнюю одежду… Почистили всю деревню. Скотину в лес угнали, добро людское туда же унесли… Ну, им же надо было что-то есть. А чем мы будем детей кормить, никто не думал.
Посмотрев на всё это, мы начали прятать зерно, сало в огородах, оставшиеся припасы закапывали. Так надёжнее, думали. И то пропадало. Не знаю, кто находил, кто забирал…

Появились партизаны — немцы начали зверствовать, деревни жечь. Мою родную деревню Подстарево сожгли в одну ночь. Родители мои не пострадали, слава Богу, и я их к себе забрала.

Так и жили: днём работали, ночью прятались. В лесу вырыли землянки. После того, как соседние сёла пожгли, на ночь в домах не оставались. Хоть и была наша деревня в партизанской зоне, всё равно боялись. Бывало и днём приходилось в лес убегать — с детьми на руках, босиком, без одежды.

Не знаю, как там партизаны воевали, но кушали они хорошо. Всю войну им есть варила. Приведут овечку или свинью. Приготовь, говорят, на 20 человек. Отбивные весь день делаю, в печи запекаю… А то блинов скажут напечь. До потолка горы блинов пекла.
Одну из военных зим пришлось пережить в землянках: до того опасно было в деревне находиться! Холод, голод. На детей своих смотришь — сердце кровью обливается! Один за одним умерли от менингита двое моих сыновей Толя и Викентий. Еле пережила я эти смерти. Сначала Толик, потом Викентий… Как похоронила последнего сына, решила — всё, пойду — утоплюсь. Собралась… А тут соседка прибежала — её муж-инвалид напился и с ножом на неё бросается. Пришлось успокаивать, решать её проблему. Назавтра ещё какое-то событие, потом снова что-то приключилось в деревне. Так и не нашлось времени на задуманный грех…

Помню, в молодости операцию мне делали без наркоза. Врачи сказали, что наркоз нельзя — сердце слабое, не выдержит. А сколько пришлось за жизнь пережить этому сердцу?! Как оно всё выдержало?

После войны: в работе и в детях находила утешение

— Война закончилась. В деревню возвращались мужчины. И я с дочкой ждала мужа. Ведь ничего не знала о нём с самого начала войны. Потом пришло известие, что Михаил Гутковский погиб в концлагере.
Смерти, потери, а жить дальше нужно. Погоревала и пошла во второй раз замуж. Родила двоих детей — сына и дочь. Но уже того счастья и согласия, как с моим Мишей, со вторым мужем не было. Только в детях и работе находила утешение, забывала свою боль…

В 1970-х пошла на пенсию. Но ещё добрых лет двадцать на работу ходила. Работать в колхозе некому — вот бригадир и просил таких пенсионерок, как я: то на лён, то на бураки, то на жниво. Когда муж умер и я совсем слабая стала, сын забрал к себе — в Гацук. Здесь уже лет двадцать пять живу.

Спрашиваешь, когда счастливой была? За свои 98 лет вот только десять лет в первом замужестве и была счастлива. Молодые были, счастливые, жить да жить бы… Всё война перевернула… Да разве только у меня? Все горевали: женщины вдовами оставались, детей своих хоронили, столько горя перенесли…

Жанна Авдеева

ДОЛГОЖИТЕЛЬНИЦА. Мария Матвеевна Гутковская: “Ни читать, ни писать я не умею. За свою долгую жизнь я научилась только работать”. Фото: Жанна Авдеева
ДОЛГОЖИТЕЛЬНИЦА. Мария Матвеевна Гутковская: «Ни читать, ни писать я не умею. За свою долгую жизнь я научилась только работать». Фото: Жанна Авдеева

0 комментариев
Межтекстовые Отзывы
Посмотреть все комментарии