Малолетний узник

0

Заботы о хлебе насущном оттеняют пережитое прошлое, и, кажется, зачем вспоминать день вчерашний, если надо решать вопросы сегодняшние. Вот так в суете и уходят в никуда конкретные судьбы, а вместе с ними правда о том, что было. Историки, конечно, напишут развёрнутые труды, читая которые, останется лишь подставлять в обобщённый контекст свою, никому не рассказанную судьбу, соглашаясь или подвергая сомнению предложенную ими трактовку. Может быть поэтому каждый рассказ-свидетельство сегодня и представляет ценность, обогащающую тот самый исторический контекст живыми подробностями и деталями, позволяющими лучше понять время, в котором жили мы и наши предшественники. Сегодня, в Международный день защтиты детей, на страницах «Кур'ера» воспоминаниями о своём детстве делится Владимир Васильевич Самсоненко, житель Слуцка, ныне пенсионер.

Неудачная «эвакуация»
Война началась, когда мне было 11 лет. Наша семья жила тогда в общежитии Витебского ветеринарного техникума, где мама работала комендантом. В память врезались ужасные бомбёжки, отец, забежавший домой на несколько минут (он был военным лётчиком), короткое прощание и его слова о том, что часть, в которой он служил, перебазируют, а нас должны эвакуировать. После того как в общежитии появились факельщики, мы с мамой двинулись на Смоленск.
Добрались своим ходом почти до Лиозно и остановились на ночь в совхозе «Андроновичи». Проснувшись утром, увидели немцев — весёлых, уверенных в скорой победе. Пришлось вернуться в Витебск. Жили в небольшом подвале рядом с сожжённым общежитием. Позже по совету соседки перебрались в Полоцк — мол, там пропитание добыть легче и дом найти, где можно жить.

Реклама

Полоцкие страдания
Хату в Полоцке не нашли. Поселились в большом подвале. Обитали в нём такие же беженцы, как я с мамой, и насчитывалось в этом «общежитии» около двадцати семей.
Всеми верховодил бывший старший матрос царского флота дядя Николай. Было ему лет под восемьдесят. Ещё крепкий мужик чётко наладил распределение добытых женщинами и детьми продуктов. Я и мой сверстник Гена подрядились таскать воду на кухню немецкой части. Нам за это разрешалось соскабливать с армейских котлов остатки каши. Голод заставлял лазить за отходами (рыбными головами и картофельными очистками) в их «арийскую» помойку. Имело это трагический исход.
На Пасху немцы крепко выпили и вышли на воздух покурить. Какой-то высокий чин, увидев, как мы убегаем от места сброса отходов, начал стрелять из пистолета, сопровождая пальбу фразами о русских свиньях. Меня спас случай, а Гена получил три пули. Умер он в нашем подвальном «общежитии», куда, истекая кровью, смог чудом доползти. Позже мы с мамой перебрались в брошенный дом, повреждённый снарядом. Кое-как заделали пробоины и жили в нём. Там ведь русская печь была, а дрова я собирал на бесчисленных развалинах.

Донор поневоле
В 1943 году начались массовые облавы. Во время одной из них схватили и нас. Погрузили, как скотину, в эшелон и отправили в западном направлении. Думали, что везут в Германию, но оказались в литовском городе Алитус.
Женщин, мужчин и детей распределили по баракам в бывшем военном городке, превращённом в концлагерь. Меня и других отобранных подростков, тщательно вымыв, поселили в отдельных комнатах по несколько человек, с чистым постельным бельём. Фрау Марта, которой в нашем блоке подчинялись все, была довольна. «Gute Kinder», — говорила она и тщательно следила за соблюдением предписанного нам режима.
Через пару дней, после анализов, начался забор крови (раз в неделю). Шатаясь, добирался до своей кровати, хотя после «процедуры» давали обильное питьё — чай на сахарине или эрзац-кофе, а кормили хлебом и чечевичной похлёбкой два раза в день.
Прошло пару месяцев, и на смену отработанному материалу, прибыло новое пополнение доноров, — такие же подростки. Я оказался в общей зоне. Там разыскал свою маму, чему был безмерно рад. До самого освобождения заключённые — и я в том числе — работали на строительстве оборонительных сооружений по реке Нёман.

Проклятые справки
Перед самым освобождением лагерников загнали в глубокий подвал. Не знаю, по какой причине, но нас не уничтожили. Советских солдат встретили с огромной радостью. Они нас подкармливали, разрешали собирать вещи в разрушенных и брошенных домах, чтобы мы смогли сменить полосатые робы на гражданскую одежду. Военная администрация выдала справки, что мы являлись заключёнными лагеря.
Не буду подробно описывать как, но я и мама опять оказались в Полоцке. Она пыталась устроиться на работу — безрезультатно. Посмотрят на справку и отказывают, хотя рабочие руки везде требовались.
Ощутил лагерное прошлое на себе и я. В школе, где учился, на большой перемене выдавали обед — кусочек хлеба, посыпанный сахаром. Но учительница с подносом обходила меня стороной, впрочем, как и всех учеников, находившихся на оккупированной территории. А было их больше половины класса. Страшная обида подкатывала к горлу во время этих раздач.
Выручал меня сосед по парте — его отец был майором и получал приличный паёк. Свой обед он отдавал мне, а иногда угощал и колбасой — небывалым по тем временам деликатесом.
Когда началось строительство электростанции на реке Полота, маму всё же взяли на работу — таскать вагонетки с песком. За это она получала паёк в 500 граммов хлеба, а мне, как иждивенцу, полагалось 300 граммов. Часто за неё работал я, а она уходила на заработки в Дрису, откуда привозила немного картофеля.

Улыбка удачи
После небольшого семейного совета мы решили перебраться в Витебск. Надеялись хоть что-то узнать об отце и других родственниках. Перед самым отъездом мама сожгла справки, выданные в лагере, а мне строго-настрого наказала никому о пребывании в Алитусе не говорить.
Поселились в подвале, который я кое-как приспособил под жильё. Вот на этот адрес прописки и пришла маме повестка в военкомат. До этого она делала неоднократно запросы по поводу судьбы мужа. Там ей выдали извещение о смерти отца, который погиб в воздушном бою над Варшавой в 1944 году.
Отношение к нам сразу изменилось. Выдали денежное пособие, три пайка, а мама устроилась на работу поваром в Дом ребёнка. Жизнь пошла совсем другая. Нашлась и моя старшая сестра, которая в начале войны гостила у родственников в Москве. Оттуда пошла в армию, служила радисткой. Позже вышла замуж, и её супруга, военнослужащего, направили в Слуцк. Мама к ней поехала жить. Я тогда уже в армии служил, а когда демобилизовался, тоже осел здесь.

Обидный эпилог
После войны, работая шофёром, бывал в Алитусе. Нашёл тот самый военный городок, где мне пришлось стать донором для немецких солдат. Заходил и в городскую администрацию, но получил там почти издевательский ответ: «Никакого лагеря во время войны у нас не было».
Так бы всё, наверное, и кануло в Лету, однако несколько лет назад увидел в газете список концлагерей, узники которых имели право на компенсацию, выплачиваемую немецкой стороной. Был в нём и Алитусский лагерь. Написал по указанному адресу. Мне ответили, что документы в архивах не сохранились. Ну, а наши справки, как я уже говорил, мама сожгла в 1944 году. Были тогда эти бумажки как страшное клеймо. Это теперь они стали важными документами. Знаю, что подобные ситуации были у тысяч людей. Но что поделаешь. Такая вот история.

Записал Сергей Богдашич

0 комментариев
Межтекстовые Отзывы
Посмотреть все комментарии